Неожиданно Кузя сбавил тон и спокойно, даже с оттенком горечи отчетливо проговорил: «Людк, заткни ящик! Полная анархия, блин!» — чувствовалось, воспроизводил он не только слова, но и чью-то реальную интонацию.

— Видишь, он и потише может, — удивился Игорь. — Ты бы лучше его чему-нибудь приличному научил. Такой говорун, мог бы стихи Пушкина читать. «Я вас любил» или — «народ безмолвствует». Глядишь, и речь бы у него стала благороднее, нараспев. И с глаголами. А то все «вперед» да «вперед». Прямо мороз по коже.

— Бесполезно. Он уже больше ничего не запоминает, память, наверно, исчерпана. Что поделаешь, если его испортили прежние хозяева.

— У них память что надо. Просто ты с ним мало общаешься, — заключил Игорь.

— А вот ты приезжай на пару недель да поучи его. Все по заграницам мотаешься, нет бы родным попугаем заняться, — подковырнул племянника Морозов.

— Двоюродным. Ладно, один — ноль, дядя Юр, в твою пользу.

— А Сеня его не обижает? — поинтересовался я.

— Они дружат. Сеня все равно его воплей не слышит. А потом, видите, носина у Кузи какой? Даст клювом в лоб, и все. Кстати, он ждет поощрения, подсыпьте зерен, там внизу, в тумбочке, и пойдем дальше, экскурсия продолжается.

Мы прошли во вторую комнату.

— Спальня, совмещенная с рабочим кабинетом, — пояснил Морозов.

Три стены до потолка были заставлены книжными полками, даже над кроватью было три ряда книг. У окна стоял светлый, под клен, письменный стол, на котором, как знаменитый квадрат Малевича, чернел плоский ноутбук.

— Это Игорек наладил: спутниковый телефон, модем, теперь могу выходить в Интернет. Дело нужное, но компьютерные файлы книг не заменят. Для меня они — будто живые. Кажется, словно тепло от них исходит, какое-то невидимое благодатное поле. Прихожу сюда, и душа радуется. Так... — Морозов, согнув руку, посмотрел на часы. — Все, ребята, уха стынет.