— Дядь Юр, мы тебе пару книг привезли, исторических. Там, в пакете в предбаннике.

— Спасибо, ребята, я посмотрю. Теперь у меня их будет пятьсот тридцать пять.

— По истории? — спросил я.

— Пушкин и его время, так скажем. А вообще — первая половина девятнадцатого века. Россия и Европа того времени.

— Дядь Юр, ты лучше о своей книге расскажи. Виктор — большой спец, вдруг что-нибудь посоветует.

— Можно, конечно, — оживился Морозов. — Только с чего начать, книга большая?

— С самого начала.

— В общем, все довольно просто. Давным-давно наткнулся я в архивах на одну интереснейшую личность. Был такой дворянин и офицер Инженерного корпуса — поручик Кастеньев. Он, кстати, принимал участие в строительстве первой нашей железной дороги Петербург-Царское Село. Поручик в совершенстве владел французским, любил поэзию, был знаком с Пушкиным. Больше того, поэт был для него кумиром. Кастеньев казался завидным женихом: молод, красив, довольно богат, холост. Все это открывало ему двери в лучшие петербургские салоны. Он встречался с Петром Вяземским, Александром Тургеневым, с гвардейцами и кавалергардами — Барятинским, Трубецким и другими столичными львами. Что еще... — Морозов задумался на мгновенье и продолжил: — Кастеньев прекрасно владел всеми видами оружия и, как офицер и дворянин, всегда готов был постоять за свою честь. Это обстоятельство в конце концов имело дурные последствия: за дуэль он был разжалован и сослан в Кавказский корпус. И вот там, на Кавказе, в конце февраля 1837 года он с опозданием узнает о дуэли и смерти Пушкина. Сам Кастеньев находился в то время в лазарете, залечивал полученную в бою рану. Отлежавшись, он отпросился в отпуск, летом прибыл в Петербург, используя связи, уволился в отставку и приступил к собственному расследованию гибели великого поэта. Гордость России, терзался Кастеньев, застрелен каким-то проходимцем-французом — разве можно это злодеяние оставить неотомщенным? И он отправился во Францию. План был простой: найти Дантеса, вызвать его на дуэль и отомстить. — Морозов замолчал, и я вдруг почти физически ощутил его внутреннее волнение. В его лице проступила какая-то внутренняя просветленность, заметная даже в сгущавшихся сиреневых сумерках.