Бесшумно зажужжал виброзуммер вызова. Я переключился на свой канал. Говорил Третьяков:

– Ребята, их действительно двое. А в автобусе действительно бензин.

– Петр Александрович, им в самом деле привезут подкрепление? – перебил я полковника.

Он меня понял. У нас особые отношения. Вроде как у чемпиона мира с тренером. Он, понятное дело, тренер, поэтому и Петр Александрович, а не товарищ полковник. И поэтому же он понимает меня с полуслова.

– Приказа стрелять пока не отменяли. А вообще может быть любой расклад. Сам понимаешь.

Понимаю. Еще как понимаю. Я точно так же наблюдал через прицел, как ублюдкам дали вертолет и они смотались в Чечню, тогда еще независимую. Сколько ходок они потом сделали? Точь-в-точь как половцы в древние времена. Хорошо хоть не отменили приказа стрелять.

К автобусу пошел человек с белым флагом. В другой руке он нес канистру с питьевой водой. Зашел в «Икарус». Обратно вылетел уже без канистры и с залитым кровью лицом. Прикладом, наверное. Понятно зачем. Чтобы боялись.

Больше всего меня расстраивают зашторенные окна.

Минуты превращаются в часы, но я умею ждать. Наконец происходит то, о чем я уже думал. К автобусу летит карета «Скорой помощи», к ней выходят двое взрослых – мужчина и женщина, – у каждого на руках ребенок. В автобусе духота, не всякий взрослый выдержит.

Детей заносят в санитарную «Газель», туда же мгновенно запрыгивает мужчина, «Скорая» улетает. Бог ему судья. А женщина идет обратно к заложникам. Через три минуты разлетается первое окно, затем еще два.

Злодей разрешил. Конечно, не из-за доброты. Просто если дети начнут быстро умирать, у него не останется товара для торга.

– Привезли сообщников, – раздается в ухе голос Третьякова. – У здания аэровокзала, слева.

Через мощную оптику я могу разглядеть у них даже дефекты кожи. Один дородный, лет сорока, – сволочь, у самого же дети! – среднего роста, лоб с залысинами. Второй щуплый, черненький. Третий вроде русский. Славянской внешности, точнее. Неужели их пустят в автобус?