Мария Лауреана довольно улыбалась: “Да ладно, брось.

Мы тут все тебя понимаем. Все, поверь. Он тебя не стоит...”

Соседка еще долго что-то говорила тоном притворного сочувствия. Луиса стояла нахмурившись. Она не вслушивалась в слова Марии Лауреаны, но слышала ее голос, который вливался в уши, словно яд. Она знала все, что ей скажут. Она уже привыкла.

— Брось ты его, брось... Уходи к своим сестрам, и пусть живет, как хочет.

Эта мысль раньше не приходила Луисе в голову, но сейчас она ухватилась за нее: “Вернуться домой!” Снова взяться за крестьянский труд? А что? Разве она к нему с детства не привыкла? “Освободиться от ‘этого’. Уйти от него”. Ее захлестнуло странное чувство: она торжествовала победу, но радость была горькой. “Надо подумать”, — сказала она сама себе.

Однако все вышло совсем по-другому: домой не вернулся он.

Сначала Луиса не придала этому значения: “Вернется, куда денется”. Но прошло уже два часа с того времени, когда он обычно входил в дом. Два часа — а его нет как нет. Она уже давно приготовила ужин и теперь сидела у двери и лущила фасоль. На бледно-голубом небе сияла прекрасная бездушная луна. Гнев Луисы превратился в тоску, и тоска эта проникала все глубже в сердце. “Несчастная я, несчастная!” В конце концов, она поужинала одна. Подождала еще немного и легла спать.

Проснулась Луиса на рассвете от вдруг охватившего ее страха. В постели рядом с ней никого не было. Она поднялась и босиком прошла на кухню. Ужин Амадео стоял нетронутый. В домишке царила тишина. В груди у Луисы похолодело, но она лишь пожала печами и сказала сама себе: “Ну и черт с ним! Пусть убирается со своими причудами!” Потом снова легла в постель и подумала: “Он всегда ночевать приходил”. В деревне редко кто из мужчин всякую ночь проводил дома: все пили в таверне, иногда напивались до бесчувствия. Но “этот” — что правда, то правда — так не поступал никогда. Да что там говорить: странный он, и весь сказ.