Она попыталась уснуть, но это ей не удалось. Слушала, как бьют часы на церкви и думала о небе, залитом лунным светом, о реке, о себе. “Несчастная. Несчастная, и все!”

Наступило утро. Амадео не возвращался. Не вернулся он и на следующий день. И через день. Острая мордочка Марии

Лауреаны возникла в дверном проеме: “Эй, соседка, что происходит? Люди говорят, будто Амадео на шахте не появляется. Ох, дождется — уволят его!”

Луиса побледнела. Почувствовала, как слабеют ноги. “Это от ненависти, — подумала она. — Только от ненависти”. И, глядя в глаза Марии Лауреане, пожала плечами: “Я про то не знаю. И знать не хочу”. Повернулась спиной к соседке и снова принялась за работу.

— Может, оно и к лучшему, — не унималась соседка. — Сколько ты с ним горя хлебнула!

Мария Лауреана ушла, и Луиса снова осталась одна. Совсем одна. Силы покинули ее, и она опустилась па стул. Нож выпал у нее из рук и глухо стукнулся о пол. Ей было холодно. Очень холодно.

За оконцем кричали стрижи, журчала по камням река. “Это ты виноват, Маркос, ты! Потому что Амадео...” И вдруг ей стало страшно. Так страшно, что у нее задрожали руки. “Амадео меня любил. Да, любил”. Разве могли быть в этом сомнения? Амадео был грубым, молчаливым, мрачноватым... Нежностей от него ждать не приходилось. Он не любил рассказывать о прошлом, но из тех немногих фраз, что он обронил, она поняла, что у него было тяжелое детство и безрадостная юность. Амадео был беден и зарабатывал на жизнь — себе, ей и детям, которых они могли бы иметь — непосильным трудом, подрывавшим его здоровье. А она? Была она ласкова с ним? Пожалела его хоть раз? Понимала его?

Она посмотрела на его стул, на его нестираную одежду, на стоявшие в углу ботинки с налипшей на них грязью и почувствовала, как к горлу подкатывает комок: “Если он меня любил... А вдруг он себя жизни лишил?” Кровь прилила к вискам.