Или на дальней поляне в березовой рощице полепить из рыхлого снега какие-нибудь вычурные скульптуры. Была у нее такая слабость, которой она стеснялась, считая это детством. И в этот раз она полдня провела на любимой поляне, слепила спящую русалку, сидящего зверя — то ли рысь, то ли огромную кошку — и мадонну с младенцем на руках. Мадонной она долго с гордостью любовалась, с сожалением думая, что, кажется, опять обещали потепление, и все ее шедевры не доживут до следующих выходных. Потом она заметила, что промокла, замерзла, уже темнеет, и к тому же пора, наверное, идти встречать Зою — та обещала приехать электричкой в шесть-десять. Подходя к своему домику, Света заметила, что снег, весь день падавшей мелкой сонной пылью, повалил вдруг огромными сыроватыми хлопьями, будто его с неба лопатами сбрасывали. До электрички — пять километров, значит, по такой погоде она будет шлепать туда минимум часа полтора. Придется тогда пропустить ужин, надо только быстренько переодеться в сухое…

— И куда это ты собралась, золотце? — Насмешливый голос прозвучал, кажется, прямо у нее над ухом.

Она невольно шарахнулась в сторону, оступилась и шлепнулась в сугроб на обочине дороги.

— Горе мне с тобой, — сказал Сокол, наклоняясь над ней и легко выдергивая ее из сугроба.

— Ты откуда взялся? — спросила она, с некоторым недоверием вглядываясь в его лицо сквозь синюю темень и снежные хлопья.

— Из соседнего барака. — Он хмыкнул, выпустил ее из объятий и принялся стряхивать снег с ее шапки.

— Из какого барака? — машинально спросила она, уже поняв, что он живет в том же доме отдыха.

— Я еще утром приехал, на час раньше тебя… Слушай, а что это за толпа вокруг тебя вертится? Женихи, что ли?

— Нет, — сказала она. — Просто друзья.

— Да, я знаю. — Он опять хмыкнул и наконец отступил от нее. — У тебя жених в армии.