– Я стараюсь, Эсфирь Львовна.

– Обратите внимание, как затихает звук, это страдает мать Пер Гюнта – она провожает сына в далекое странствие, неизвестность страшит ее… Вы чувствуете это?

Чувствуете?!

– Да, конечно.

Антон был воспитанным мальчиком. Про себя он называл произведение утонченного Грига “Танец канистры”, и действительно, стоило ему прикоснуться к клавишам, как пустая железная канистра начинала скакать по ступенькам, грохоча и звякая на каждый счет.

– И раз, и два, и три, и… считайте, детка, считайте, главное – ритм, – поморщилась Эсфирь.

Даже князь Ордынцев, любивший ее общество, и тот, не выдержав акустических ударов, взмыл из своего любимого кресла под потолок и погрозил оттуда Антону кулаком, а потом и вовсе исчез, просочившись сквозь стену.

– Антон, я вас умоляю, пьяно, пьяно, дольче… Вы знаете, жил когда-то великий пианист Владимир Горовиц, он исполнял в основном Моцарта и Гайдна. Играл он так, будто за этим не стояло долгих изнурительных репетиций. Он вел себя совершенно свободно, мог подмигнуть залу, улыбнуться… Это и есть настоящее мастерство, когда исчезает ощущение титанического труда, – лишь легкость, полет… А вы будто мешки тяжелые таскаете!

Антон внимательно выслушал Эсфирь и вновь принялся пытать несчастный рояль.

– Очень хорошо, значительно лучше, чем в прошлый раз, – подбадривала Эсфирь. – Будьте упорны, ведь талант – это всего лишь один процент успеха. “Но когда его нет, то хоть головой о стенку бейся, а канистра все равно тебя достанет”, – усмехнулся Афанасий. Он видел странное прозрачное облако рядом с Эсфирью и не мог понять, что это. Сия задача чрезвычайно занимала Афанасия, это выходило за рамки привычных, наблюдаемых повседневно явлений и по большому счету могло бы считаться чудом, если бы не слишком человеческое поведение “природной аномалии”. “Аномалия” все время крутилась вокруг Эсфири. Приобнимала ее, укутывала полностью своим прозрачным шлейфом и лишь иногда, во время особо неудачных музыкальных пассажей Антона, нервно взвивалась под самый потолок. Были моменты, когда Афанасию казалось: “Вот оно, сейчас я увижу, что это”. Над инструментом склонялся мужчина в старинном камзоле с пышными кружевами, напоминающий русского дворянина и итальянского сутенера одновременно.