Но “явление”, будто издеваясь, только начав приобретать конкретные формы, снова развоплощалось и витало над Эсфирью невинным астральным облаком.

– Ну, все, достаточно. Спасибо, – сказала Эсфирь, когда Антон начал извлекать из многострадального инструмента совсем уж непотребные стоны, хрипы и барабанные дроби. Мальчик и рояль к обоюдному удовольствию расстались друг с другом.

– Афанасий, вы не желаете принять участие? – спросила для порядка Эсфирь.

Афанасий хранил глубокий покой, его имя как будто и не звучало в зале.

– Что ж, тогда вы, Поленька.

Эсфирь села за рояль, Полина рядом, и тогда стало понятно, зачем сюда пришел Антон и почему настырный Ордынцев вновь проявился из стены.

– До, ре, ми…Умница, теперь на октаву выше… До, ре, ми…

Полина, с фальшивой скромностью опустив глаза, распевалась. У Эсфири дрожали руки: “Как талантлива! Господи, дай мне силы не загубить…” Антон, не отрываясь, смотрел на Полину. Он пребывал в полной уверенности, что является ценителем музыки, не более. Даже Афанасий прикрыл глаза, потому что обычное выражение безразличия сменилось более человеческим.

– А теперь Гречанинов, “Молитва”, – Эсфирь заиграла. Ясный, сильный голос Полины разлился вокруг:

Как ангел неба безмятежный в сиянье тихого огня, Ты помолись душою нежной и за себя, и за меня. “Божественно”, – закатился в экстазе Ордынцев.

По домам дети разошлись поздно вечером, как раз когда приехал с полигона Алданов.

Ребята шли темной улицей по местному аналогу тротуара – широкой, слегка обледенелой доске. Сугробы намело – Афанасию выше головы, и ему казалось, что он идет по бесконечному белому тоннелю.