Эти рассуждения вызвали у Харпы чувство некоторой неловкости.

Кое-кто заметил ее состояние.

— А что у тебя, Харпа?

Этот вопрос задал Исак, студент. Он пристально смотрел на нее. Харпа поняла, что парень как-то догадался, кто она или кем была, несмотря на то что вот уже несколько месяцев является безработной. Чем она выдала себя? Своей манерой говорить, одеждой, осанкой? Он ей не нравился. Было что-то неприятное в его холодной отстраненности, в спокойствии при разгневанности остальных. Однако на вопрос надо было отвечать.

— Я лишилась работы, как и Фрикки.

— Господи! — фыркнул Синдри. — Еще одна!

— А что это была за работа? — спокойно спросил Исак.

Харпа почувствовала, что краснеет. От замешательства, стыда и вины. Она сознавала, что на нее все смотрят, а потому уставилась в свой стакан с бренди, позволив темным волнистым прядям опасть со лба и прикрыть глаза.

Все молчали. Бьёрн кашлянул. Харпа подняла голову и встретила его взгляд.

Нужно признаться в том, кем она была. В том, что делала она и ей подобные. В том, как ее использовали.

— Я была банковской служащей. Работала в «Одинсбанке», но два месяца назад меня уволил мой любовник. Мне почему-то платили меньше, чем всем остальным. Причем все свои сбережения я вложила в акции «Одинсбанка», совершенно обесцененные теперь.

— Не видела, что это надвигается? — спросил Исак.

— Нет. Не видела, — ответила Харпа. — Я верила всему. Выдумкам, что все здесь у нас финансовые гении, что мы моложе, энергичнее, умнее остальных. Что мы викинги двадцать первого века. Что пошли на расчетные риски и выиграли. Что богатство никуда не денется. Что это начало процветания, а не конец. — Она покачала головой. — Я ошибалась. Извините.