Сергей Ильич стоял под каштаном, курил и слушал щенячий плач. Какое это было отчаяние, какая безнадежность!

Сергей Ильич курил и думал: «Что предпринять? Если пойти и попросить — все равно ведь не отпустят».

Чем дальше, тем громче плакал Кутя. Плакал и выл. Сквозь вой Сергей Ильич услыхал скрип тахты. Значит, не спит его симпатичная хозяйка. Очень хорошо. Мысленно он даже поощрял Кутьку: «Давай, давай, друг, погромче!»

Тахта продолжала скрипеть. Сергей Ильич посмотрел в ту сторону и увидел белое пятно. Анна Павловна поднялась и пошла в своей необъятной рубашке; было такое впечатление, что по черному саду над землей плывет белая бочка.

Анна Павловна подошла к плетеной изгороди Кутиного двора, взялась обеими руками за изгородь и, встряхивая ее, как свое сливовое дерево, принялась кричать Кутиной хозяйке, что если та немедленно не заберет пса в дом, то она позовет милицию.

Вскоре Сергей Ильич увидел сквозь плетеную изгородь приближающееся к ней белое полотенце, которое, плоско повиснув во всю свою длину, подошло к тому месту, где стояла Анна Павловна.

Это была хозяйка Кути. Она тоже взялась обеими руками за плетеную изгородь и тоже принялась встряхивать ее, как свое абрикосовое дерево. И конечно, она тоже кричала.

Для местного жителя крик — дело привычное и вовсе не означает несчастья или гнева. От радости тут вопят куда громче.

Понял Сергей Ильич и другое — эти шумные дворы живут на редкость дружно. У него даже создалось впечатление, что тут люди живут не только семьями, и не дворами, а целыми улицами. Случалось что — на ноги поднимается вся улица. Поднимается и со страшным шумом бежит на помощь. Никто еще не знает, в чем дело, но все бегут, и каждый заранее готов помочь. Эта особенность южных городов по сердцу была Сергею Ильичу, и он с удовольствием прощал местным жителям их крикливость. Жаль только, что на этот раз ночные крики не обещали ничего хорошего Кутьке.