— Вы, должно быть, говорите по-английски.

— А как же.

— Спасибо, что помогли.

— Всегда пожалуйста.

Сэмюэль С не спускал глаз с ее загорелых чистых рук — ногти обкусаны, но на пальце золотое колечко с жемчужиной и бирюзинками. Свежий, сочный аромат изящного загорелого тела. А подруга-то экая толстуха. В полутьме опять нахлынуло и захватило — это же целый мир, Гарвард, весь антураж, шейкер, пара сапожных колодок, да и часы в жилетном кармане, огромные, как луна. А теперь только мурашки по коже, когда снова слышишь американскую речь и шелестит над чашкой кофе карта.

— Прошу прощения, не могли бы вы помочь, мы как бы заблудились.

Сэмюэль С медленно разворачивается, одним движением снимая кепи и кивая. Нервная дрожь в мясистом бугорке между большим пальцем и указательным.

— Ну почему же нет.

— Нам хотелось бы посмотреть сердца Габсбургов.

— Как выйдете, поверните налево. Потом направо. Опять налево, еще раз направо и на второй улице слева увидите церковь. Там и будут сердца Габсбургов.

— Вы американец.

— Естественно.

— О Боже.

— Что такое.

— Не может быть, это не вы, невероятно.

— Не — кто.

— Сэмюэль С.

— Вы что, меня знаете.

— Это вы, ну и ну. В смысле, фотки я вашей не видела, но все равно была уверена, что не ошибусь. Просто у моего дяди есть друг, профессор Нью-Йоркского университета, так он ваш знакомый. Когда мы планировали поездку, он оказал, что вы интереснейший из европейских экспонатов.

— Отчаянье имя ему.