Но как только потянется к ней навстречу, тут же соскользнет преждевременно, вопреки собственным правилам — туда, куда можно, только когда они остаются наедине. Прилипнет губами. И рад бы оторваться, люди вокруг, опасно — да не может. И Лилечка невольно рванется, поплывет. Слаще всего, что будет дальше, наедине, это мгновение в перронной толкотне. Ощутить, что ему физически тебя не хватало. Было плохо без тебя. Пожалуй, только в роддоме, когда приносят на кормежку новенького ребеночка и тот вопит нетерпеливо, учуяв близкое молоко, — пожалуй, только тогда бывает еще вкусней.

Гостиница на ВДНХ, в которой они останавливаются, — ведомственная. По крайней мере, в девичестве. Сейчас тут сдают номера от двух часов, у метрдотеля за отдельную плату можно взять электрочайник, микроволновку и DVD-проигрыватель с дисками, коробочки которых стыдливо заклеены непрозрачным скотчем. Гостиница пережила, судя по всему, множество поверхностных ремонтов. Но советское прошлое проступает тут и там. Щурится, покашливает из каждого угла: вытертые красные дорожки в длинных приземистых коридорах, привинченные шурупами к дверям белые металлические плошки с номерками, гулкие жестяные ванны, чугунные батареи, столы с корявой клинописью инвентарных номеров. В стрельчатых окнах — чужой двор. Чужие машины прячутся под несвежими сугробами, чужие дети топают в школу. Качаются заснеженные ветви, с которых вороны, взлетая, стряхивают сверкающие россыпи.

— Сучка, — шепчет Андрей, покусывая ей ухо. — Сучка моя.

Голос его трепещет, как сыплющиеся с веток искры.

— Сучка, — весело повторяет Лилечка вслед за ним, прислушиваясь к слову.

Странно слышать его от благовоспитанного Андрея. Кто бы мог подумать, что оно может прозвучать так нежно. Трогательно так.

— Конечно, я сучка. Да. Тебе нравится?

Когда они перебираются из постели в кресла — покурить, потягивая вино, — с Андреем случается то, чего раньше не бывало.