И она ему тоже, уж это-то сразу видно. Потому что его-то она как раз любит, не то что меня. С ним она разговаривает, и смеется, и готовит к его приезду что-то вкусное, и печет печенье или пирог, сама, без напоминаний и долгих просьб. Выходит из своей комнаты и сидит с ним на кухне, долго-долго, почти всю ночь, споры-разговоры, а меня они отправляют спать. Нет, я и сама ухожу — еще чего не хватало, сидеть тут с ними, мне с утра в школу, но они даже внимания на меня не обращают, есть я, нет ли, им все равно. И ладно бы еще о чем-то интересном разговаривали, про кино там или про каких-нибудь известных людей, тогда и я бы им что-нибудь могла сказать, я читаю журналы и все-все об этом знаю, но нет, у них всегда что-то свое, такое непонятно-дурацкое, прямо слов нет. Хорошо хоть, бывает такое нечасто.

Нечасто, но всегда некстати. Вот и теперь тоже — ну что он приперся? Я вернулась из школы, а он тут как тут — здравствуйте вам! А у меня завтра как раз должен быть концерт в школе, я играю на саксофоне, и все говорят, что у меня отлично получается, настоящим джаз, у нас отличный школьный ансамбль, а уж к концерту мы вообще сто лет репетировали, и я все думала, может, она хоть раз сходит меня послушать, в виде исключения… Все другие родители всегда ходят, хлопают и кричат «Браво!» А она говорит, что от шума у нее болит голова. Я ей объясняла тысячу раз, что это музыка, а она отвечает, что любая музыка — это тоже шум, только слегка упорядоченный. Вот и делай, что хочешь.

А уж теперь, раз братец заявился, она точно никуда не пойдет, можно и не предлагать. Даже если он до завтра снова уедет — он никогда вообще-то надолго не задерживается, — все равно. После его визитов она в таком настроении бывает… к ней и так-то лучше не подходить, а уж с концертом… Ну и не надо! Обойдусь, большое дело. Вот научусь играть по-настоящему, стану знаменитой и уеду отсюда на фиг. Буду выступать везде, пускай тогда скучает! Так ей и надо!.