Я быстренько пообедала и слиняла в свою комнату на втором этаже. Закрыла дверь и начала репетировать. Подумаешь! Пусть сидят в своей тухлой кухне, не больно-то и хотелось.

Время до ужина прошло неожиданно быстро. За ужином брат все расспрашивал меня, что это я такое играю, и про наш ансамбль, и вообще. Притворялся, точно. Думал, может, ей будет приятно, что он проявляет ко мне внимание. Как будто ему интересно! И она тоже — слушала, кивала. У-у!

Я, правда, не выдержала и все равно сказала про завтрашний концерт. Брат тут же заявил, что он бы с радостью сходил, но ему нужно уехать прямо с утра, а она вообще ничего не ответила. Только головой опять кивнула, и все. Ну еще бы — подумаешь, какая важность, мой концерт. Чего тут говорить-то?

Я рано попрощалась и ушла спать, и никто меня не удерживал. Но заснуть никак не получалось. Я все ворочалась, ворочалась, думала то о завтрашнем концерте, то о брате, то о том, какое вообще свинство с их стороны… И о том, что теперь я еще из-за них не высплюсь, а у меня такой важный день… Может быть, я и засыпала на немножко, а потом снова просыпалась все с той же обидой, так бывает, когда долго лежишь в постели, все путается, голова становится мутной, и уже непонятно, что, где и как.

А потом мне захотелось пить. Я встала и пошла вниз, в кухню, потому что у меня-то нет ни чайника с водой, ни своей ванной рядом, как у Лины, ничего. Никто никогда обо мне не заботится, и тапки свои в темноте я тоже не нашла.

Я спустилась по нашей длиннющей лестнице, которая — странное дело — ни разу не скрипнула у меня под ногой, повернула в коридор по направлению к кухне… Дверь была не закрыта, и там все еще горел свет, и было слышно, как эти двое говорят, говорят… О чем можно столько разговаривать? И тут, услыхав, о чем именно они говорили, я как-то сразу, рывком, стряхнула остатки сна, полностью пришла в себя и замерла, прямо-таки застыла на месте, даже не успев опустить на пол поднятую для очередного шага ногу. Они говорили обо мне.