Потом они медленно, почти беззвучно скользили вдоль спящих, как будто бы даже заброшенных корпусов Тимирязевской академии, форсировали Большую Академическую и, попетляв среди первых, вторых, пятых, десятых Михалковских улиц, подъехали к ее дому.
– Ты такой колючий, Тима, – сказала Анжелка, оттянув ворот платья и пытаясь разглядеть свою грудь. – Я как будто сквозь шиповник пролезла…
– Per aspera ad astra, – ответил Дымшиц. – Сквозь тернии к звездам.
Она хмыкнула.
– Можешь прямо к подъезду. Мамы все равно нет, она в Германии.
– Где?
– В Германии. Страна такая. В Европе.
– Мама в Германии? – Он чуть было не спросил, почему она сразу не сказала об этом и какого черта они барахтались в «мерседесе», как два бомжа, но сдержался. – Это что, водочный заводик в Ганновере?
Анжелка пожала плечами.
– Скрытные вы, Арефьевы, – попрекнул Дымшиц. – Может, все-таки позовешь на чашку чая?
– Нет, – испуганно сказала Анжелка и тут же поправилась. – В другой раз. Уже поздно, я сразу в ванную и спатиньки. Пока, коварный обольститель. Наверное, ты должен поцеловать меня на прощание.
И Тимофей Михайлович поцеловал на прощание свою загадочную Несмеяну, суеверно подумав, что эта не-девушка и не-женщина не принесет ему счастья.
4
Вера Степановна вернулась из Германии взбудораженная и сама заговорила с дочерью о видах на будущее.
– Вот что, голуба, – сказала она. – Не н-дравится мне, что ты шлендраешь по Москве в одиночку. Пугать не хочу, но не то время, чтобы нам с тобой по-глупому подставляться. Долго ты еще думаешь там за Дымшицем дебиты-кредиты подчищать?