Короче, как подали Стрелу к перрону, поплелся Тушников к своему одиннадцатому вагону ЭС-ВЭ, подал одиноко торчавшей возле дверей проводнице свой билет с паспортом, думая, – ну, вот хоть эта сейчас узнает, а если и не узнает, то прочтёт фамилию в паспорте и заулыбается, а то и автограф попросит… Но дура-проводница даже не удосужилась раскрыть Максимову ксиву и со скукою дежурно отправила Тушникова в его купе. Наверное с начальником поезда или со старшим проводником трахается, шлюха, – с ревнивой злостью подумал Тушников, протискиваясь по длинному и пустому коридору к своему купе. За последние пять лет, что он непрерывно сидел верхом на ночном эфире питерского канала "ТВ-восемь", Максим привык к тому, что все красивые барышни улыбаются только ему одному и мечтают только об одном, как бы отдаться ему – звезде ночного эфира Максимушке Тушникову…
Вошел в купе, засунул портфель под свою полку, снял пиджак, повесил его на плечики, прилег и принялся ждать, покуда придет сосед-попутчик… Авось, этот хоть узнает, и придется тогда дежурно нести почетное бремя славы, с усталым высокомерием отвечая на подобострастные вопросы, – мол, а как там у вас на телевидении?
И вот сосед пришел.
Тушников уж было задремал, погрузившись в свои мысли о бренности бытия, но был разбужен шумом, производимым какой-то явно пьяной компанией. Дверь соседнего купе открылась с таким характерным грохотом, какой возникает тогда, когда её бедную пихают, прилагая гораздо больше усилия, чем требуется. А такое как раз бывает с пьяными пассажирами. И точно, из коридора и из соседнего купе послышались нарочито развязные смех и громкие голоса, которыми их обладатели обильно сыпали мат вперемежку с модными тусовочными словечками.
– Неужели братва гуляет? – недовольно поморщился Тушников, – хотя времена уже вроде как не те, братва уже так по наглому давно себя не ведет…
Но то была не братва, в чем Тушникову предстояло вскоре убедиться, то явление было гораздо худшего свойства.