Все бегал постоянно по своему кабинету, нервически хохотал над анекдотами, постоянно травимыми невыходившими из его офиса приживалами, ежеминутно заказывал секретарше крепчайший кофе и между анекдотами еще все куда-то звонил и устраивал и улаживал, связывал и завязывал, уговаривал, обещал и блефовал – одним словом, деловарил, мэйкая свой бизнес.

– У них там теперь новая сетка вещания, новая форматная набивка и ведущая новая, – пояснил Тушников.

– Знаю, – отхлебывая кофе, ответил Золотников, – это грузинам за их уход с казиношного рынка кость бросили.

Григорий всегда поражал Максима своей осведомленностью. Причем, не поверхностного, а самого первопричинного и корневого свойства.

– Точно, везде эти черножопые влезают, никакого житья нормальному человеку, – сокрушенно вздохнув и в ожидании заслуженного сочувствия, сказал Тушников, – они вместо меня свою Алиску Хованскую на ночной эфир впарили.

Максим произнес эту тираду, а сам тут же испугался, скосясь на мужчину по имени Сева, – уж не черножопый ли он?

– Ну да, ну да, – кивнул Золотников, а глаза его бегали как огоньки у того самого компьютера, только и выдавая, насколько быстро тумкает там у него внутри шустрый двухядерный процессор.

– Коньяку хочешь? Сигару? – запоздало предложил хозяин кабинета, – а мы вообще тут все как бы кстати собрались, – продолжил Золотников, изобразив на лице выражение значимой интриги, – вот Сева пришел ко мне с проектом нового клуба, а арт-директора с креативными мозгами у него нет.

Золотников многозначительно поглядел на Тушникова, – может, возьмешься?

Сперва Максим с каким-то внутренним протестным раздражением отверг это предложение. Не за тем он пришел к меценату, чтобы идти в какой-то клуб-ресторан вечерним конферансье – объявлять жующей публике выход девочек-стриптизерш и второразрядных певцов-певичек типа Алены- Фламинго или того, что вечно про свой маленький плот грустную песенку поет.