Сон, это был всего лишь сон, а я — только его главное действующее лицо. Это простое открытие собственной природы и сущности мира, в котором я очутилась, поначалу меня успокоило и даровало мне то состояние повышенной остроты чувств, какое достигается, лишь когда и тело, и дух, не угнетенные никакой угрозой, могут позволить себе свести все виды восприятия к зрению, пожертвовать ими к вящей его силе, ради одной возможности смотреть. Я была всего лишь тенью во сне, зато я осознавала и свое положение, и свои необычные возможности, то есть я была тенью, со стороны наблюдающей сон, в котором она действует. Впрочем, наблюдать было особенно нечего: зима, море, молчание, снег. И одиночество. Я чувствовала, что подхожу все ближе и ближе к одиночеству, как будто это было не состояние, а определенное место, которое можно потрогать, что-то вроде Северного полюса. Снега и льды Заполярья тянутся на тысячи и тысячи километров, но одна точка на них теоретически считается Северным полюсом. И даже если эта точка ничем принципиально не отличается от миллионов других, более или менее близлежащих точек, целые экспедиции рисковали жизнью и, случалось, гибли за счастье ступить на нее. Ну хорошо, положим, этот сон есть экспедиция к полюсу одиночества, а я — один из ее ревностных и отважных участников. Тогда чем я рискую? Чем рискует в самом худшем случае бесплотная тень? Что со мной может приключиться? — спрашивала я себя с улыбкой, если юмор уместен во сне, отряхая на себя снег с еловой ветви и глядя, как он нехотя, лениво — или сонно — покидает насиженное место, медля коснуться земли. И поскольку мои блуждания сверх меры затянулись и время не двигалось, а пласталось по снегу, то я снова — в который раз — напомнила себе: «Это — сон» — и решила ничему не удивляться. Но я не успела ни впасть в невозмутимость, ни закруглить — в который раз — мысль о том, что все и правда идет словно во сне, вдруг сообразив, что во сне важен не сняшийся, а спящий.