А раз так и раз, вне всякого сомнения, объектом сна была я, оставалось одно: попытаться установить, кто же был субъектом, кто вел мою судьбу через капризы своего сновидения и от чьего движения век зависели моя жизнь и смерть. Вопрос праздный, с неизвестным и, в общем-то, безразличным для меня ответом, потому что если не я сама была спящим тираном, то, кем бы он ни оказался, моя участь была равно безысходна. Как видите, на первых порах я не исключала возможности, что имею дело с самым заурядным случаем, что я сплю и вижу во сне себя саму и что рискую единственно тем, что, проснувшись утром и слишком быстро открыв глаза, на свету разом забуду все ночное. Ведь узнала же я запретную зону, забор, тонущий в кустах на краю крутого берега, вспомнила же овраг, за которым начинаются отели, — это и давало мне слабую надежду на лучшее. Но что-то в глубине души говорило мне, что мои полномочия очень скромны и втиснуты в рамки сна: от той минуты, когда я появилась на берегу, лицом к морю, и до той, еще не известной, когда мой спящий проснется или хотя бы переменит положение, и какой-то доли секунды будет достаточно, чтобы меня упразднить, одного мига хватит, чтобы погасить меня, погрузить в летаргическую магму чужого мозга. В этих пределах помещались мои возможности и начинания, мои чувства и одержимость, на которую я была способна, честолюбие и иллюзии, которые я могла себе позволить. Я возникла в чьем-то сне, и все мои обстоятельства определялись расположением духа личности, всемогущей по отношению ко мне, но кто знает — не зависящей ли в свою очередь от чьего-то сладкого или кошмарного, еще более глубокого сна? Даже и эти бедные подсказки — запретная зона, овраг на краю берега, в их зимнем варианте, — были не чем иным, как сценическими приемами, обставляющими мое передвижение не только пейзажем, но и воспоминаниями, которые должны были дать мне иллюзию судьбы. Я продолжала путь, все глубже утопая в сугробах, и наконец пустилась вплавь через снег, памятуя, что сон быстротечен и что в таких жестких условиях все же от меня зависит, удастся ли мне что-то или нет, пока длится мое столь недостоверное, столь эфемерное существование.