Вечером Маша укладывала сына спать. Поправила подушки, только хотела задвинуть занавеску, как Вовка взял ее за руку, притянул к себе и тихо прошептал:

– Ма… А ты за что так тетю Нюсю?

Маша поняла, что Вовка все видел. Не знала, как ответить.

– Это чтобы она к папе не подлизывалась, да? – спросил Вовка.

Маша утвердительно кивнула, виновато посмотрела на Вовку.

– Я никогда ни к кому подлизываться не буду, – сказал Вовка.

– Правильно, – поцеловала его Маша. – Никогда, ни к кому!

– Ты только папе про тетю Нюсю не говори, – попросил Вовка.

– И ты. Ладно?

– Ладно. Знаешь, ма, а мне все равно тетю Нюсю жалко.

– Конечно, – прошептала Маша. – А мне, думаешь, не жалко ее?

На нефтебазе Сергей работал с молодым здоровенным парнем. Голые по пояс, в брезентовых рукавицах, сочащихся нефтью, измазанные так, что на лицах были видны только белки глаз и зубы, они вкатывали двухсотлитровые бочки с соляркой на высокую эстакаду.

От нечеловеческого напряжения дрожат руки, подгибаются ноги, подошвы сапог скользят в керосиново-масляных лужах.

А на эстакаде двое других перекантовывают бочки в грузовики, кричат Сергею и его напарнику:

– Давай, мужики, веселей! Не задерживай!…

Вкатили наверх бочку, и несколько секунд, пока идут за следующей, – маленький отдых. Молодой парняга даже поет дурашливо:

– А как правильно петь – помнишь?

– Конечно!

– Вот и не калечь песню. Тогда и обедать каждый день будешь.

– Эхма, Серега! Если бы за песни платили, я бы рот не закрывал! – рассмеялся парень. – Давай, взяли!…

И поползла вверх новая двухсотлитровая бочка…