Захлопнув дверь, Мазунин постоял немного на кухне; было тихо. Он прошел в горницу, сунул в угол маленький чемодан и крикнул:

— Эй, хозяевы!

В боковой комнате заскрипела кровать. Выглянула старуха, охая спросонья.

— Здравствуй, хозяин. Возвернулся, значит.

— Как видишь. Ты одна дома-то?

— А кому больше быть? Все робить убежали, а Федьку в садик увели. Так с утра до вечера одна и сижу: сплю да радио слушаю.

— Дак закрывайся! — завелся Мазунин. — Эдак дождешься, что и саму скрадут — вот горя-то всем будет!

Он прошел в свою комнатушку, лег на привычное место и закурил. Дверь скрипнула — вошла старуха, присела рядом. Мазунин покосился удивленно.

— Слышь… Я вот что хочу спросить: ай ты впрямь от меня уйти надумал? Или в испуг хотел ввести?

— Ага. Впрямь.

— Обидели мы тебя, Степа?

— А это здесь ни при чем: обидели, не обидели. Сам я так вырешил, что с этих пор другая мне планида выходит.

— Обожди, мужик, — бабка склонилась к Мазунину и положила ладошку ему на лоб. Он не шелохнулся. — Обожди. Ты глаза-то не отводи, дай и мне словечко сказать. Вот что, Степан: жись мы с тобой прожили — как секундочка она у меня прошла. И друг друга-то вроде как и не видали — знали робили да ругались, — а ведь я за тобой, как за сугробом, жила. Знала: хоть какая падера подымись — Степка у меня все выдюжит. А я уж где-нито сбоку прилеплюсь тихонечко. И знаешь — больше всего о старости думала: ладно, дескать, она у нас пройдет! А что? Все есть, робята хорошие — живи да веселись! А ты — вон оно как… — она отвернулась, вытерла глаза.