По приезде из госпиталя Мазунин с неделю вел жизнь беспорядочную: то лежал безвылазно у себя, то слонялся по дому, то шел на крыльцо курить. После долгих раздумий вытащил заветную тетрадочку и снова принялся писать воспоминания. Писал теперь о войне.

Военный путь Мазунина был долгий, тяжкий. В финскую он в боевых действиях не участвовал, зато попал в учебный полк, где его выучили на командира орудия — легкой «сорокапятки». Демобилизовавшись, за станком простоял совсем недолго: началась новая война, на которую он и ушел добровольцем в первом наборе. Сначала часть формировали как артиллерийскую, но на подмосковное направление они попали обычными пехотинцами. А там их растасовали, и теперь Мазунин сам толком не мог вспомнить, как оказался в стрелковом батальоне командиром отделения. Приходил по Красной площади в памятном ноябрьском параде, но ничего существенного не запомнил — видел только снег, грудь идущего рядом и думал: держать, держать равнение…

После парада дивизия прибыла на передовые позиции. Двое суток их почти беспрерывно бомбили да обстреливали из орудий…

Я тогда в бомбежке был первый раз. Но все ж таки служил уже по третьему разу, а другие были ребята необстрелянные. Они бегали по полю, их убивало осколками. Командир нашего взвода, младший лейтенант орденоносец Непряхин, тоже был убит, бойцы почувствовали его смерть и устрашились неприятеля. Но я, под угрозой применить оружие, остановил их и сказал, что если будем действовать порознь и не по уставу, то или совершим измену, или враг всех перебьет. После этого начали копать окопы, потому что бомба хоть и летит сверху, а бьет чаще искоса, и тогда нет спасения. Бомбили нас весь день и весь вечер, а ночью били из орудий, и когда я утром пересчитал бойцов взвода, где принял командование по приказу ротного командира лейтенанта Дятлова, то их было только восемнадцать из двадцати девяти.