Пока мы занимались чаем, вышел первый дорожный курьез. По неписаному правилу найма упряжки ты берешь в дорогу разные «цивилизованные» продукты: сахар, чай, масло, галеты. Каюр берет мясо. По простоте душевной и Куно и Ульвелькот взяли с собой привычную копальхен — нечто вроде засилосованной в специальных ямах моржатины. Я ничего не хочу сказать плохого об этом продукте, ибо именно он давал в течение тысячелетий здоровье и жизнь чукчам и эскимосам, но приезжим он не всегда нравится из-за цвета и запаха. Произошло небольшое недоразумение, каюры страшно смутились. Немедленно на свет были извлечены другие запасы: медвежье сердце как деликатес для строганины, небольшой кусок оленины и пяток лепешек эскимосского пеммикана — резервная еда на крайний случай. Но впереди у нас было еще много дней, и мы с Серегой взялись за копальхен, благословляя судьбу, что нам приходилось есть ее раньше. Возможно, на острове была копальхен особого качества, ибо с каждым разом аппетит у нас прибавлялся да прибавлялся.

После чая настроение стало совсем бодрым. Мы еще раз осмотрели нарты, осмотрели аппаратуру и груз и решили ехать дальше, до следующего опорного пункта на мысе Блоссом, в пятидесяти километрах от этой избушки. Там тоже имелась охотничья избушка, последняя на нашей дороге. Собаки шли уже совсем спокойно, словно догадываясь, что им сегодня предстоит так или иначе добирать расстояние до восьмидесяти километров.

Мы ехали вдоль низкого песчаного берега, потом по изрытому застругами льду лагуны Предательской. За лагуной начинался длиннющий, почти по линейке выпрямленный участок косы, который тянулся уже до мыса Блоссом. На косе валялись оставшиеся с лета останки моржовых туш, и снег на ней был испещрен песцовыми и медвежьими следами. Видимо, голод пригнал сюда изо льдов достаточное количество медведей. На двадцатикилометровом участке косы мы наткнулись на них три раза. Все три раза медведи убегали во льды своей неторопливой раскачивающейся рысью.