В порядке отдыха от платных трудов, для души, тесть расписывал деревянные разделочные досточки веселыми и добрыми цветными рисунками. Никогда не скабрезными, в отличие от хулиганистого охальника зятя, изображавшего сношающихся солдат, и дощечки эти и после смерти автора висели по стенам рабочей комнаты Семена, заодно столовой, вкруг стола для закусывания и распивания. Кстати, там же неподалеку был и дом тургеневской мамаши, умучившей глухонемого Герасима с его Муму, каковую историю поведал миру благодарный сын, сидя в тюрьме под трехдневным арестом за фрондерское посмертное слово о Гоголе.
Добрый детский художник пустил в свою не слишком обширную мастерскую сначала дочь — лепить сервизы, а потом и зятя. Когда художник помер, а зять стал бывшим, из квартиры с хорошей меблировкой на улице одного из Вавиловых Семена уволили, и остался он жить в мастерской покойного тестя, куда к нему и наведывался Князь.
Обстановка в мастерской была бивачного уклада, поскольку сам Семен с возрастом стал лично неприхотлив и в быту бесхитростен. Когда входишь, всегда споткнешься о какую-нибудь доску, инструмент или брошенную книжку. Некоторые валялись на полу неподнимаемо, например, стихотворный сборник с автографом автора, и если его все-таки взять и раскрыть, то возможно было ознакомиться со стихотворением на первой же странице и от первого лица, в котором лирический герой помирал от похмелья, лежа на продавленном диване, а его ангел-хранитель не мог к нему пробиться, пугаясь башенного крана перед окнами. Это не были детские стихи, это были стихи для уже взрослого читателя, для того, кто понимает, любителя изящной словесности — поэт был в высшей степени мастеровит и рафинирован. О нем художник Семен отзывался так: Любит жену и стих — две вещи несовместные.