— Может, пораненные? — Мика даже ложку положил на стол и перестал жевать.

— Нет, все целенькие, до единого пальчика. В руки возьму — тёпленькие, живые, а отпущу— провисают, как гороховые стручочки!

— Отощал, видно, только и всего. У коня от бескормицы и то ноги заплетаются. Вот отъестся на наших хлебах, серёдка насытится — и краешки заиграют, — рассуждал Мика.

— И то верно. Выходим, выправим, — согласилась мать, — какая ещё танцорка будет!

— Танцорка? Это же парень, Панас!

— Ой, какая нам разница, Панас или Тарас, главное — сестрёнка теперь у вас! Девчонки у нас в доме как раз не хватало.

— Девчонка — Панас? Да что ты, мама, у русских таких женских имён не бывает!

— Не знаю, бывает, не бывает, а девчоночка… вон она, золотко, на печке спит-почивает! — засмеялась мать.

— Но ведь отец-то писал в письме про мальчишку! — подскочил Мика.

— Ой, да было ему когда разбираться в дыму да в пламени. Я сама, помнится, когда мы горели, впопыхах вместо прялки самоварную трубу вытащила! — рассмеялась ещё веселей мать.

Мика стоял на своем:

— Как же это ошибся отец?

— Ну да мало ли, с кем не бывает: я вот тоже ошиблась, — кивнула Марфа на Сандрика, — хотела купить в дом девчонку, а принесла мальчишку. Ну ничего, папка наш не растерялся, сестрёнку вам с войны прислал!

— Ты не спросила, как её зовут?

Спрашивала, как же, да что-то отмалчивается. Уж я ласкала, и целовала, и уговаривала: «Не дичись, деточка, ты у своих», — молчит, как глухонькая… Может, она бомбами оглушённая? Может, сильно войной напуганная? Ну, глядишь, отоспится, отлежится, одумается и заговорит… А будем её любить да холить — глядишь, и запоёт канареечкой. Вернётся отец, а дома у нас певчая птичка — вот радость-то!

— Так-то оно так, — Мика почесал маковку, — а всё-таки не пойму я, как это получилось. Панас — мужское имя, уж это я точно знаю. — Да уймись ты. Отпишем отцу, узнаем. Раздевайся да ложись спать вон в мою кровать. Сандрик уже спит. А я вместе с ней на печке. Кабы не свалилась… Мало ли что, вдруг приснятся ей война, бомбы…