У колхозной конюшни шла бестолковая, на первый взгляд, суета. Одни женщины выводили коней, другие заправляли сани соломой, третьи тащили хомуты, и казалось, все только мешают друг другу. Но подводы одна за другой выезжали на улицу и выстраивались у правления колхоза, вблизи столба, на котором был подвешен вместо колокола буферный блин от вагона.

Распоряжался снаряжением обоза старший конюх дядя Евсей, бравый, прямой, как палка. От старости он так одеревенел, что спина не гнулась. Но, не желая слыть за старика, он брился наголо.

— Поспешай, поспешай, юбочная команда! — приговаривал дядя Евсей, то проверяя подпруги, то завёртки оглобель. — Сам раненым был. Знаю, каково оно — в теплушке мёрзнуть!

Завидев Мику, крикнул:

— Эй, давай живей, Микул! Ты что заспался? Конь мычит, а кучер спит, ай-ай-ай!

И, словно в насмешку над опоздавшим кучером, вывел ему из конюшни вместо коня пегого быка со сломанным рогом. Бросив в сани хомут, приказал:

— Запрягай, не зевай!

Бык первым делом запустил морду в сани и вывернул оттуда всю солому. Не найдя на дне ничего вкусного, насадил охапку соломы на один рог, словно шапку набекрень, и, в таком задорном виде встретив Мику, как всегда, начал облизываться.

— Но, балуй! — усмехнулся Мика, сунув ему в рот корочку хлеба с солью, и сказал Сандрику — Если ребята будут дразниться: «А ну, тпрусь, покажи рысь!» — или девчонки там всякие станут кричать: «Эй, дяденька, прокати на «Му-один!» — не обращай внимания. Это они от зависти. Против всех оставшихся в колхозе кляч этот бык — рысак, недаром его прозвали Конём! Править им не каждый может.