А я осталась, поревела чуть-чуть и так много вдруг стала есть – очень смешно, Дениска, я до ниточки весь дом очистила, потом в конце крупу овсяную на воде сварила, но так есть хотела, зубами стучала даже, и вот не доварила, сырую съела, а вечером врача дядя Федя позвал из нашего же подъезда – Веру Александровну. Желудок, говорит, на нервной почве или, говорит, нервная почва на желудке – только лечил меня два дня… Ох, я мамы боялась! Не так боялась, а что ее обида возьмет. Она-то трудится, а я ведь на остальные экзамены даже не пошла, пропустила. Меня сам этот виц часового техникума в тошноту бросил. Даже нынче бросает. А потом – мама. Она пожалела, что меня одну покинула, дурочку, и вообще пожалела… А на фабрику – это я ее уговорила, что только один год проработаю… а теперь, – она неуверенно продолжала, глядя на его остановившийся в пространстве взгляд. – А что теперь? Теперь я уже не могу лениться, теперь ты у меня есть, ты инженер, и я пойду учиться, в пищевой, у меня же очень хороший аттестат все-таки, что ты говоришь?

– Я говорю «зрелости».

– Ну да, аттестат зрелости. А что?

– Как зовут твоего..

– Не надо, Дениска. Не знаю я и не помню ничего, даже какого он роста, ничего не помню. Можно я завтрак сварю, ведь уже у людей обед проходит, три часа времени?

Самохвалов Денис устало побрел в спальню, глубоко врылся в подушку и замер. Катя сготовила обед, попутно забегая в ванную комнату и совершенствуя косметикой красоту лица. Она брала пузырек с французской надписью, морщила напряженно лоб, кусала кончик языка, нюхала духи, тушь, ретушь, лосьоны, помаду, лак и ацетон, всему находила… а как же! Ведь Денискина мама, уезжая, прямо наказала: «Катюха, будь полной хозяйкой в доме. Все бери в свои руки, как восставший пролетариат. Мы буржуи, мы сбегаем, а ты – новое правительство. Народ у нас один – Денис Андреевич. Корми его и учи уму-разуму. А женский совет вот какой, Катюха: береги первые впечатления. От них – на всю жизнь память.