— Глеб? — переспросила я. — А как же Ваня?

— Ванька нытик и сопля. Я ему уже все сказала, — отмахнулась дочурка. — А Глеб к нам в воскресенье придет. С бабушкой и дедушкой. Они у него москвичи.

— А сам он откуда? — насторожилась я. Только лимиты мне и не хватало для полного счастья… Это Юлька сейчас так говорит: уеду. А вот как намотается в провинции, быстренько к родителям прибежит. — Ты на квартиру не рассчитывай. Нам с отцом хоть немного по-человечески пожить надо.

Юлька скривилась:

— Мам, а говорить по-человечески ты можешь? Или пока ты живешь не по-человечески, говорить ты тоже не умеешь? И слушать заодно. Я ж ясно сказала — уеду. Из Москвы, и из страны вообще. У Глеба дом в Бергене, он в Москву только в командировки приезжает. Не нужна мне ваша квартира, хоть обживитесь здесь.

Тут только до меня дошло, что Юлька говорит слишком уверенно. Господи, вдруг ужаснулась я, неужели на этот раз она действительно решила уйти?! На глаза навернулись слезы.

Юлька плюхнулась на табуретку напротив. Она у меня девочка высокая, переросла и меня, и отца, но — тощая. Пока стоит, кажется крупной. Только сядет — как жердинка сложится. Руки пополам, угловатые плечи сутулятся, вся изломалась, и тут-то становится видно, что места она при своем росте занимает самую чуточку… Совсем еще ребенок! Бедра детские, плечи торчат костями, лопатки выпирают сильней, чем грудь, не женщина, а суповой набор… Ну куда ей замуж?!

Все-таки я расплакалась. Юлька ерзала на табуретке: и высокомерную мину «взрослой» сохранить пыталась, и меня жалела. Она ж меня любит, хотя и хамит иногда. И я ее люблю.

Наверное, скажи она, что выходит за Ваньку, я бы так не расстроилась. В конце концов, к Ваньке мы давно привыкли. Его отец десять лет с моим дураком в соседних отделах трудится. Мамочка у него, правда… Ну, мне ж с ней не жить. И Юльке тоже. Мы тут уже прикинули, как сделать родственный обмен — чтоб у ребят своя квартирка появилась.