После чая Гродзицкий почувствовал себя немного лучше и уснул. Так, во всяком случае, казалось. Лежал он по-прежнему на спине с закрытыми глазами. Мария заслонила свечу, чтобы свет не мешал ему. Гелена сняла наконец с себя платок и пальто, но есть ничего не могла, напилась только горячего чаю. Они говорили вполголоса. Мария подробно, хотя несколько хаотично, рассказала о восстании в своем районе, о том, как она жила потом в деревне, Гелена рассказала кое-что о лагере в СаксоНИИ. Они говорили, склонив друг к другу головы, а вокруг стояла такая глубокая тишина, будто во всем доме не было больше ни единой живой души. Погасли последние огни, звезды ярче мерцали в ночном просторе.

Час был поздний, и Мария принялась устраивать постель. Дыру в кушетке она заткнула ветошью, из книжного шкафа вынула чистую простыню.

— Гляди-ка, — похвасталась она, — какая я зажиточная. Целых две простыни уберегла. Вообще-то мне должны дать другое жилье, обещали уже одну, правда, комнату, но в хорошем состоянии. Если вы ничего не найдете, можем вместе поселиться.

Гелена, сложив руки на коленях, смотрела на ночь за окнами.

— И как ты можешь думать о таких вещах, — вдруг сказала она.

— О каких?

— Ну о жилье… и вообще…

— А что же делать? — вскинулась Мария. — Жить как-то надо.

— Я понимаю, — помолчав, сказала Гелена. — Но я бы не смогла. Зачем все это? Для меня жизнь кончилась.

Мария, обеими руками придерживая простыню, пожала плечами.

— Пустые слова, — жестко сказала она. — Пока живешь, есть жизнь.