Доцент Клюева, Татьяна Федоровна, кандидат философских наук, с университетской кафедры научного коммунизма. Второй год она изводила и терроризировала их. Сначала участкового, потом, по каким-то высоким звонкам, материалы оказались у Монина, он их отдал в уголовный розыск, там маялись с ними довольно долго, потом совсем уж непонятным путем они оказались у следователей, конкретно — у Анны Степановны, как у женщины и секретаря парторганизации. Она боролась, боролась с Клюевой и — пала, замученная разговорами о заговоре и предвзятости: пришла к Бормотову, бросила бумаги на стол и заявила: «Или забирайте, или ноги моей больше здесь не будет, увольняюсь, к черту, перевожусь, куда угодно!» — «Что за слова, что за слова… — заюлил майор. — Как это… даже странно… старый коммунист…» — «А что вы скажете, если она тоже партбилетом передо мной машет и кричит, что она старая коммунистка! Вот поговорите с ней сами и поймете!» — «Разговаривал уже… — угрюмо сказал Бормотов. — поговорил, а она после в ЦК бумагу накатала, меня по ней в обком, в партком управления тягали… Что же нам делать-то, а?» — «Пускай управление с ней и разбирается». — «Ну, скажете! Нашли дураков… тут же конкретную ответственность надо на себя брать. А они только указания дают». Хотели спихнуть стажеру-студенту, но одумались: парню еще полгода учиться в том же университете, зачем же ставить его под удар!

Отдали Фаткуллину: во-первых, сыграли роль неприязненные отношения между ним и Бормотовым, во-вторых — Фаридыч был постарше других, тоже член партии, участник войны. И он как-то умел разговаривать со стареющими бабами: что-нибудь вспомнит из прежней жизни, ввернет комплимент, нажмет на чувства, на сознательность, а то еще и прижмет, лапнет в углу словно бы ненароком, с хохоточком. Однако доцент и для него оказалась твердым орешком.