“западную” жизнь. В тот городишко на Руре я угодил, соблазнившись приглашением, которое на деле оказалось ловушкой для доверчивых: работа в одной маленькой фирме, которая принадлежала турку, хитрому и скупому. Под видом оформления он заставлял не только вырезать из металла и пластика торговые вывески на заказ, но и гонял монтировать их на фасадах магазинов и лавок. В холод и дождь, на высоте и с кувалдой. Я привык работать в тепле, в бюро, за кульманом или чертежным столом. Но пока ничего не подворачивалось, я ходил злой, со сбитыми пальцами и клял и город, и западных “собратьев”. Не я один оказался здесь на западе в положении человека второго сорта.

Некоторые уже, повторяю, начинали жалеть о воссоединении и вздыхать о работе, всегда доступной на бывшем “востоке”. Да вы, вероятно, в курсе. Где она, голубая мечта – любая работа под рукой каждый день, как это было при Хонеккере? Хотя в другой части, бывшей ГДР, и работы было меньше и платили теперь еще меньше.

Для зажиточной хозяйки модной лавки, владелицы собаки, японского джипа у дверей и, думаю, шикарного дома, я был вроде вас – нежелательный беженец с востока, если не хуже! Дожили, как говорится, – я был для своей немецкой “землячки” хуже любого эмигранта! И меня это злило – ведь мы были одной крови, жили в одной стране, перенесли тяготы одной войны. Я, повторяю, был злой тогда.

Очень злой… Злой, “как собака”, если хотите!

Шпиц интересовал меня все больше и больше. Так тянет запретное. Так

“смертное манит”, – как подобную тягу сформулировал в рассказе с таким же заглавием Борис Вогау, немец по национальности, известный у нас и у вас как Борис Пильняк. Не удивляйтесь, я учился в университете во Франкфурте на Одере, захаживал на лекции на факультет славистики, где существовали русское, польское и украинское отделения. Если уж всю правду – когда-то у меня была и

“веселая вдова” из Польши – мы ходили друг к дружке в гости через мост, пограничники смотрели на это сквозь пальцы. В “советский” период к тому же поощрялся интерес к русскому языку. Но здесь, в западной глубинке, я был бы белой вороной, скажи я, что читал