Он сидел в ее съемной квартире, весь как бы вжавшись в себя, скрестив руки и ноги, будто защищая ее — Лилю, Лорку — свою жену, ее собаку Найду и самого себя от всего телесного, страшного, разрушительного.

— Наверное, в прошлой жизни я была старухой-процентщицей, — говорила она. — Или сдавала комнаты жильцам и теперь расплачиваюсь с ними со всеми, снимая эти квартиры по очереди у каждого из них.

От того, как она это говорила, у него сжималось сердце и очень хотелось помочь ей, в ее одинокой жизни, в этом, в общем-то, чужом для нее городе.

— Давай выпьем?

— Да, давай, Лиль, надо согреться.

— Смотри, купила коньяк, а он у них выцвел на солнце.

— Разве такое бывает?

— Бывает, я же отчасти француженка, знаю… наверное, знаю.

Она стояла у окна, по-детски наступив одной ступней на другую, и с легкой досадой рассматривала бутылку.

— Коньяк, выцветший на солнце, — повторил он.

— Да, надо было просить скидку.

— Как красиво звучит, как прощание, как сожаление о чем-то.

— Да, это нехорошо, он от этого ценные свойства теряет. — Она села, трикотажная юбка приподнялась, и над грубым шерстяным носком упруго засияла полоска нежнейшей кожи, оттиснулась в его памяти.

Он слушал ее голос и морщился от удовольствия.

20 апреля 2005 года

“Удивительно устроена психика человека. Странно, что в роддоме на “Павелецкой” лежит моя жена, беременная моим сыном, а я иногда кощунственно думаю об их смерти, какие-то запредельные фантазии лезут в голову”.

Лиля подарила книгу Моэма. Весь вечер напоминала ему о ней. Хотел поцеловать Лилькину выемку под горлом, эти мельчайшие пупырышки на коже, тело ее болезненно напряглось, она выскользнула, и он, пьяный, стукнулся лбом о косяк. Лиля неприязненно засмеялась. В книге была отмечена одна особенность женатых мужчин, которым почему-то очень хочется изменить беременной жене.

Лиля смеялась у двери, и в лице ее, в интонациях смеха было презрение и усталое отчаяние в отсутствии любви.