Это не та Найджела, которую он знает. Это другая Найджела. На улице Нина играет и хохочет с Сабиной и Бертольдом, какая- то летняя возня, наверняка катаются в траве, в фашистской наци-траве, думает Телеман. Ого, на­ци-трава! Вот это театр, черт возьми. Надо бы записать. Он вскидывается и записывает на слу­чайно подвернувшейся газете: НАЦИ-ТРАВА!!! Большими буквами и с восклицательными знака­ми. Но тут же недовольно исправляет — стирает восклицательные знаки.

Они смотрятся ужасно глупо. Разве это насто­ящий театр? Глупость и все.

Незадолго до того, пока Нина с детьми ходи­ла в магазин, Телеман выпил бокал вина, и те­перь он смежает веки. Смех за окном. Обычные баварские шумы где-то на заднем плане. Зной. Он дремлет. И где-то в сумерках между сном и бодрствованием он видит что-то непонятное, мо­жет быть, это пьеса, думает он, это было бы превосходно, потом он годами рассказывал бы журналистам дома и за рубежом, что сюжет этой грандиозной, поистине революционной пье­сы просто привиделся ему, когда он однажды задремал в Малых Перемешках, но привиделся заслуженно, потому что он дозрел до этой пье­сы, потому что, грубо говоря, подошла его оче­редь.

Но нет, он видит не пьесу. А что это, не со­всем понятно. Какая-то вроде бы фантазия, при­чем у Телемана есть подозрение, что она окажет­ся недостойна его, но пресечь ее, остановить он не в силах, фантазия властно увлекает его. Он в Лондоне, в кафе, неловко пролил себе чай на брюки, обжегся, смутился, и какая-то дама за со­седним столиком проявила к нему сочувствие, да­вайте, мол, зайдем ко мне, сейчас мы все быст­ренько уладим, я живу фактически за углом; и вот они входят в синюю лондонскую дверь, под­нимаются по довольно высокой лестнице и ока­зываются в огромной квартире, дама предлага­ет Телеману снять брюки,