В городском парке было чисто. Газоны – подстрижены. На клумбах цвели анютины глазки. Аттракционы работали.

На чертовом колесе старик медленно поднялся на самую высокую точку в городе. С ним в кабинке была девочка лет двенадцати. Она крепко сжимала билет. Ветер теребил ее волосы. На самой высокой точке девочка воскликнула:

– Мой дом!

Ее дом был девятиэтажка. За девятиэтажками шел пустырь, за пустырем молчал завод, за заводом серебрились макушки древних тополей, за тополями яблони смотрели в окошки маленьких домиков.

И все это далеко, в тени, в низине.

А близко, совсем близко, у реки – овраг…

Верка выпила пять чашек на родниковой воде. Она пила чай крепкий и сладкий. Старик курил “Приму”. Дым таял. Звенел комар. Ветка яблони вошла в отворенную форточку.

– А ведь я не верила, что вы есть, – сказала вдруг Верка.

– Почему?

– Хотя как я могла не верить, если я вас даже помню.

– Каким ты меня помнишь?

Верка задумалась, и лицо ее стало беспомощным.

– Я тоже не верил, что все это есть, – сказал старик.

– Что?

– Дом, яблоня у окна, ты, синяя чашка, “Павлин”… Ты знаешь, где здесь “Павлин”?

– Какой “Павлин”? – удивилась Верка.

– Не знаешь? – удивился старик.

Теплым поздним вечером старик сидел в своем белом костюме под яблоней. Комары звенели у лица, но старика не трогали, он уже был для них как корявое дерево, без крови. Соседка развешивала белье на тугой веревке между яблонь. Расправляла, прежде чем повесить, стряхивала. Белье хлопало в воздухе. Вышла Верка с помойным ведром. Крикнула:

– Оль!

– А! – крикнула соседка.

Верка поставила ведро между грядок и подошла к жердяному забору.

У забора росли белые флоксы. Она их раздвинула, и они запахли сильнее, от испуга. Соседка бросила в таз уже хлопнувшую в воздухе наволочку и подошла к забору со своей стороны. Их освещал с деревянного столба уличный фонарь.