У края дороги бойко торгуют водой в запотевших пластиковых бутылках и местным аналогом чипсов. В праздник рамадан, например, с восхода и до заката правоверный мусульманин не должен ни пить, ни есть, ни курить, но в Коране допускаются исключения: для воинов, беременных женщин и путников.

Поэтому, когда пост становится совсем невмоготу, индонезиец садится в автомобиль, становится «путником», после чего он уже с чистой совестью курит, покупает у придорожных торговцев воду и «чипсы», потом он возвращается домой, где продолжает «игру в ислам».

От Танджунг-Приока до центра Джакарты сорок минут езды. Всех наших, выходящих в город, посольские работники снабдили карточками с российским флагом с одной стороны и с «адресом» нашего причала по-индонезийски, мол, я – российский моряк, прошу подвести меня туда-то и туда-то.

Таксисты тут не любят ездить с включенным счетчиком.

– А чего он? Скажи, чтоб включил.

Таксист морщится, но включает. Цена по счетчику и без него ничем не отличается.

– Честный народ!

– А ты думал!

Джакарта – смесь современных небоскребов, вилл, старинных голландских домов и множества монументов работы советских скульпторов.

– А это откуда? (Проезжаем очередной монумент.)

– Это от дружбы. Между народами.

Монас – национальный монумент, памятник победе в войне за независимость.

Стопятидесятиметровая игла, увенчанная золотым факелом.

Парк, разбитый вокруг нее, напоминает парк на Поклонной горе.

Индонезийцы шутят, что на позолоту факела на вершине Монаса ушло последнее золото Индонезии.