Открытая галерея была залита полуденным солнцем, но для него кельнеры тут же опустили тент. Взгляд скользнул по заросшим бурьяном холмам на другом берегу. В разрушенных церквях Трапезицы мальчишки выламывали еще сохранившуюся на стенах мозаику, темнели ямы раскопок, предпринятых царем Фердинандом. Над Царевцем алел купол мечети, напомнивший ему круглую подушечку для иголок на швейной машине матери. Солнце припекало. На холме, в густых зарослях терновника, пламенели маки, внизу лениво пенилась прозрачная, равнодушная Янтра, и доктор чувствовал, как на него наваливается восточная лень и апатия. «Уж не покоятся ли где-то здесь, в этой пустоши, кости моего прадеда или прабабки?» — мелькнула в голове мысль, но и она не вызвала в нем волнения. Сколько он себя помнил, древние крепости Тырновграда служили мальчишкам местом, где можно гоняться за ящерицами, выламывать мозаику, царапать сохранившиеся фрески и сбрасывать камни с полуобвалившихся крепостных стен.

Внизу, в ущелье, с оглушительным грохотом промчался поезд и исчез в туннеле, оставив после себя черную тучу дыма. Доктор мысленно увидел парижский вокзал и вокзалы других европейских городов, которые ему довелось проезжать, потом свою комнату на бульваре Сен — Мишель, по соседству со статуей этого святого. Кельнеры у него за спиной накрывали столики и перебранивались между собой. Доктор заказал еще рюмку коньяку. Он не мог отвести глаз от расстилавшегося перед ним пейзажа. Мозг сверлила одна и та же мысль: чего может он ожидать от жизни здесь? Под конец, увидав, что ресторатор, угодливо улыбаясь, собирается составить ему компанию, он торопливо расплатился и ушел.

По дороге в больницу он решил любопытства ради пройти Варушей — взглянуть, как выглядит эта старинная часть города. На Самоводском рынке один холодный сапожник сообщил ему, что тут давно уже никто ничем не торгует. Но пекарня и все три корчмы — «Безим-отец», «Среднее образование» и «Золотой лев» — остались такими же, какими он их помнил.