— Это уже хорошо, слишком хорошо! Остановись! Иначе Антуану конец!

На препирательства не было времени. К выходу готовились акробаты, и надо было расчистить для них арену.

Когда вновь объявили клоунов, по залу прокатилась волна оживления. Едва Огюст показался из-за кулис, народ впал в неистовство. Все повскакивали со своих мест, захлопали в ладоши, засвистели… «Антуан! Антуан! » — скандировала публика.

Обычно Антуан выступал с одним-единственным сольным номером, плоские шутки которого давным-давно набили оскомину и зрителям, и ему самому. Огюст нередко прикидывал, как бы он сам обыграл ту или иную сценку, что подправил, дабы облагородить это убожество. В такие минуты он казался себе мастером, который доводит до ума наспех намалеванную нерадивыми учениками картину… Тутштрих, там мазок, в итоге от оригинала не остается ничего, кроме разве что самой темы, и рождается Чудо.

Огюст шаманил. Терять — что ему, что Антуану, — было нечего, а между тем вдохновение безудержно выплескивалось на холст арены. Отмороженный номер оживал с каждым новым жестом, гримасой, поворотом головы. Ни одна мелочь не ускользала от внимания Огюста, попутно запоминавшего, на что обратить внимание товарища, чтобы тот сам удерживал свою жар-птицу. Огюст был одновременно Творцом, Антуаном, и при этом оставался собой. А вдалеке уже маячила четвертая субстанция, которой вскоре предстояло обрести более четкие формы. Антуану предстояло стать Великим Лицедеем. Огюст щедро вдыхал жизнь в свое творение, стараясь, однако, не переборщить со слабостями, присущими человеческому существу. Кумиру они ни к чему! Чем больше он об этом думал (удивительно, право, сколько мыслей может одновременно вертеться в голове, пока произносишь слова простенького текста!), тем больше убеждался в правильности своего шага. Клоуна Огюста больше не существовало. Но и новым Антуаном Огюст становиться не собирался. Он хотел прославить настоящего Антуана, чтобы больше никто никогда и не вспомнил об Огюсте.