При этом подлежащая запеканию устрица была пару раз упомянута ею по-латыни. И ни сама она, ни Жан-Люк, ни молоденькая биологичка Дарья Павловна, она же классный руководитель 6-го «Б» и любимая училка, подтолкнувшая Машку родить дурацкую и сразу намертво прилипшую к ней кличку, ни Лева, первый ее муж, филолог и полудиссидент на закате правозащитного движения, не могли себе представить тогда, в отвешенный каждому из них судьбой кусок времени, какую роль сыграют сведенные воедино их обрывочные знания из области живой природы и латыни в Машкиной устричной биографии.

С Левой Машка сошлась почти сразу после своего бегства из дома. Лева часто приходил к Машкиному отцу, Дмитрию Георгиевичу Вайлю, искусствоведу, крупнейшему знатоку и исследователю русского авангарда, подтаскивая по его заданию выкопанные в малоизвестных местах разрозненные обрывки материалов и воспоминаний о Шагале, совершенно необходимые отцу для работы над первой отечественной монографией о великом художнике. Тогда ей было семнадцать, и она только что закончила десятилетку. Закончила плохо. И если бы не ее природная интуиция, феноменальная память, живой цепкий ум и генетически заостренный глаз, позволившие ей без малейшего напряжения выдать объем экзаменационных знаний, достаточный для безукоризненных троек по всем предметам, не видать бы ей аттестата как своих ушей. Впрочем, за аттестатом тогда она не явилась вообще — ее внезапно начавшийся роман с Левой, ужасно умным, как ей тогда казалось, и взрослым уже дядей за тридцать, был в самом разгаре. Роман этот, принудительно сконструированный Машкой поначалу в отместку Кольке Объедкову, в быстрые сроки набрал свой честный градус и перелицевался в любовь — вторую по очереди для нее, и без номера, но очень настоящую — для Левы.

— Ты не просто устрица, — сказал он ей тогда, в первую их ночь, которую они провели на кухне в однокомнатной квартире его друзей. — Ты устрица — по-латыни, настоящая Остреа! Самое острое Остреа из семейства Острейде…