Собрание засмеялось и вновь зааплодировало. Машка взяла устрицу в руки и раскрыла створки до конца. Каждое избрание очередного вице-президента по правилам клуба подкреплялось прилюдным поеданием огромной устрицы, из самых дорогих и качественных, из тех, что нагуляли свою переливчатую плоть в темных глубинах Остендской бухты, что в Северном море, и первым утренним катером доставлялись в ресторан клуба, где из них особым чутьем шеф-повара — француза отсортировывалась, в свою очередь, наилучшая — совершенной формы и наисвежайшая.

Влажная сизая мякоть, продернутая желтоватыми прожилками, слегка дрогнула в своем овальном перламутровом корытце. Уверенным движением Машка выдавила на нее лимон и, поднеся ко рту, вилочкой сдвинула мякоть в рот.

Все зааплодировали с удвоенной силой, и президент объявил:

— А теперь — ежегодный приз!.. Ойстрс!

Церемониймейстер вкатил в зал тележку, в которой удобно разместилась огромная, размером с пол-Машки, но на этот раз не живая, а плюшевая устрица, устрица-подушка с вышитым в центре гербом клуба, прошитая по краю толстым серебряным шнуром и тоже слегка приоткрытая изнутри. Машка взяла плюшевое чучело в руки, мило улыбнулась всем вокруг и подумала: «Ну какие же все-таки дураки!»

Правда подумала она об этом совершенно беззлобно, без внутренней издевки, скорее даже с трогательной теплотой. Свое мнение о жителях Скандинавии она начала менять к концу первого года жизни в Стокгольме. К удивлению ее все оказалось здесь не так просто и понятно устроено, как она предполагала. А ожидала поначалу она того, что витает в представлениях о Швеции у иностранцев, от России и ниже — промозглой зимы и прокисшего лета, скучных шведских мужчин и бесцветных женщин, пресной еды и холодного, но вежливого равнодушия, стерильного и бессмысленного, как подставка для шприцев в массажном кабинете при финской бане. Возможно, так все оно и случилось бы, но только не с Машкой.