Иду и вынимаю сумку с припасами из погребка, несу из сеней на кухню и вываливаю содержимое на стол. — Вот твои колбаса и сыр.

— И вправду, — изумляется он. — Во память… Свари картошки.

Картошки полное подполье. Огород в сорок соток Семён и Парфен с семьями садят и выкапывают каждый год исправно. Бываю я всегда в сентябре, после уборки картошки.

Иногда я на пару дней уезжаю в город за продуктами. Разводить пьянку в доме в свое присутствие я Супруну не позволяю. Пенсия у Супруна «фронтовая», липнут к нему выпивохи деревенские, как мухи на сладкое. Когда я в доме, из-за ворот кличут: Супрун туговат на ухо, бряканье кованого кольца на воротах не чует. Гоню выпивох. Но стоит мне отлучиться, пустой дом Супруна превращается в местную распивочную. Быстренько поедают под спирт все дедовы продукты, пропивают остатки пенсии. С вои вещи в такие отлучки я прячу в кладовке в сенцах, иначе сопрут и пропьют. Семён в прошлом году купил у кого-то с рук дюралевую лодку «Прогресс», на пару дней свалил ее под окнами дома, не было времени в ограду затолкать под навес. Корыто большое — не иголка. На третий день от лодки и концов не нашли.

— А я её продал, — невинно заявил дед Супрун.

— Как — продал? — опешил Семен.

— Моя лодка — продал, — упрямился дед.

— За сколько? — навис глыбой над отцом Семён. Разница в комплекциях такая, что, кажется, дед Супрун на одной ладони Семена весь уместится.

— За десять тысяч, — не моргнув глазом, соврал дед.

— Что ты наделал? — опустил беспомощно кулачищи Семён. — Я за нее сто тысяч отдал, а ты за бутылку «стеклореза» её сплавил… — Так мы и не добились от Супруна, куда исчезла лодка из деревни. После советских денег дед Супрун нынешние «тысячи» не понимает. Живет памятью в прежнем измерении: сторублевку рублем считает. И не убедишь его, что лодку он даром отдал.