Ко мне Семен и Парфен доброжелательны, даже радушны. Когда я живу у деда, в доме всегда чисто, на кухне порядок; старый Супрун всегда трезв, сыт и под присмотром. Братья знают, что я не заядлый рыбак, хоть под видом рыбалки и живу подолгу в деревне, предлагают картошку из подпола, продукты, что привозят деду. При них я свои дневниковые тетради убираю, но они ведают, что я — писатель, а значит, человек вообще материально не обеспеченный.

— Это тебе на членские взносы, — выбрав момент, с юморком положил под книгу на столе Семен сотенную. — За отцом ты хорошо ухаживаешь. Оставайся, живи круглый год. Пиши. Прокормим…

Деньги я взял. Свежий хлеб покупаю, деду сигареты, себе — «Беломор».

— Семен деревенским рождением гордится. После десятилетки уехал с тремя рублями в кармане в Канск. А до Красноярска электричкой три семьдесят.

— Гармошка у меня с собой. Надвинул кепку на глаза, да и пошел по вагонам с песнями. В Красноярск полные карманы мятых рублей привез, — смеется Семен. Он и не скрывает, что гармошка его в студенческие годы кормила, помогла два факультета параллельно одновременно закончить. Хоть и имеет теперь собственный бизнес, нынешнее время терпеть не может.

— Романтики не стало! Мечты!

Особой любви между отцом и сыном я не замечал. Случается, выпьют вместе, взорвется Семен, да и выговорит отцу за детские свои и студенческие годы: мать кнутом гонял, деньги с базарной выручки пропивал, на одной картошке в мундирах семья сидела. Не корова — по миру бы пошли при таком папаше.

— Правильно, что гонял, — огрызается старый Супрун. К столу он никогда не садится во время застолья. Место его на сапожной табуреточке возле горячей духовки. — Кем бы вы сёдня стали с Парфеном, если бы я вас к труду не приучил, не гонял к работе, от которой вы бегом тикали. А сёдня, что? Работать на земле стало некому! За энту я жизнь воевал?!