– Смеяться будут! – убежденно заявил Федя. – Вот рыжий, а поет по-латыни!

Все рассмеялись.

– Видите! – сказал Федя.

– А мы его перекрасим! – предложил Шура. – Или наголо побреем. А будет сопротивляться, мы ему… так набьем…

– Ты держиморда какой-то, – улыбнулся Ефрем Николаевич, – все «набьем» да «набьем»… Подхода у тебя нет!

– В нашем возрасте, – сказал Шура, – я знаю, какой нужен подход! Пусть Федя попробует, а не захочет, мы ему…

– Рыжий я! – грустно повторил Федя. – У рыжих своя, трудная жизнь! Но я попробую…

Ефрем Николаевич взял аккорд, и Федя радостно заголосил:

– Стоп! – оборвал Соломатин. – Что это ты так бодро поешь?

– Так это же веселая песня! – беззаботно ответил Федя. – Веселится и ликует весь народ!

– А что такое коварные мысли?

– Это значит шутливые! – пришел Федя к неожиданному выводу. – Вот в цирке – клоун, его тоже называют коварный!

– Не коварный, а коверный! – поправил Соломатин.

Дети опять рассмеялись.

– А ты бывал на вокзале? – спросил Ефрем Николаевич. – Помнишь – одни уезжают, другие прибывают… Встречи, расставания, и во всем такая непонятная, такая щемящая грусть… Понимаешь? Вот Глинка, когда писал, он это испытывал…

– А я не знал, что это вокзальная песня! – сказал Федя, оправдываясь.

– Не вокзальная, а попутная! – поправил Ефрем Николаевич.

– Когда мы к бабушке едем, – вспомнил вдруг Кира, – мама на вокзале всегда говорит: «Ничего руками не трогай, здесь сплошная инфекция…»

– Я люблю вокзалы, – заметил Костик, – уезжать и встречать тоже, мне всегда чего-нибудь привозят!

– Мне на вокзалах весело, а не грустно, как Глинке! – сказал неудавшийся солист Федя.

– Давайте я Феде набью, и он сразу загрустит! – нашел выход Шура.