– Который час? – услышал Василий голос девочки. Никаким особенным тембром этот голос не обладал, внезапный вопрос не вывел Чокморова из состояния задумчивого созерцания мира, и он неспешно отложил в сторону карандаш, “Звезду” за прошлый год, в которой он записывал очередную свою мысль, аккуратно упаковал в стопку с незаконченными размышлениями, которая представляла из себя внушительных уже размеров кипу газет…
– Эй, вы меня слышите? – снова подала голос девочка.
Василий обернулся.
– У меня нет часов, девочка, – ответил он. – Здесь некуда спешить, время само знает, как и куда ему идти. Садись есть.
– А вы кто? – спросила девочка, слезая с топчана.
– Василий Чокморов, пастух, – ответил старик, а про себя подумал:
“Как суетливы мысли человека. Сначала он спрашивает о времени, потом о том, слышат ли его, и лишь в последнюю очередь интересуется, с кем он разговаривает”. – Разреши мне поприветствовать тебя в этом скромном жилище и извиниться за то, что меня не было дома в ту пору, когда тебе очень требовалась помощь. Тебя зовут…
– Гера, – ответила девочка. – Мухаметшина. То есть я не татарка, а немка, но муж у меня татарин… это я по мужу…
Василий не стал вслушиваться в дальнейшее ее бормотание, а просто бухнул ей в глубокую алюминиевую чашку добрую порцию пшенной каши с большими кусками сала, а в кружку налил крепкого чаю.
– Ешь, – сказал он и поставил на стол немудреный ужин.
Пока Гера уплетала кашу с сухарями вприкуску, заливая сей гастрономический изыск обжигающе горячим, пахнущим вениками чаем, изрядно сдобренным сахаром, Василий организовывал себе лежанку рядом с печкой. Набросал всяких шкур, всю эту меховую гору накрыл запасным байковым одеялом, рисунок на котором стерся, казалось, еще при