И принялся суетливо шарить по карманам. Ему хотелось поговорить — ведь, наверное, Департамент — единственное место, куда его привозят из дома. А так четыре стены… или восемь… или двенадцать, но все равно лишь стен. Неожиданно меня уколола в сердце иголка. Больно уколола. Как в юности, когда я еще не был циником… Три минуты. Они ведь ничего не решают.

— Давай свою конфету, — сказал я. — С тобой никто не разговаривает?

— Только мама. Мама и Друг.

— Твой друг? Ты с кем-то дружишь?

Толстяк оглянулся по сторонам, словно собирался сообщить мне большой секрет и действительно наклонился и тихо прошептал:

— Только никому не говори! Мы часто с ним беседуем.

— И о чем же?

— Ну… о жизни. О том, почему меня во двор не пускают. О людях, которых из окна видно. О кошках. У нас раньше была кошка, но потом мама ее куда-то отнесла. Хочу, чтобы мама ее обратно вернула.

— И что твой друг говорит?

— Говорит, что нужно терпеть. Он добрый! Только он не человек. Вот, держи конфету, она сладкая.

И толстяк протянул мне липкую ириску. Она лежала на его толстой потной ладошке — с прилипшими нитками и волосками, грязная, замусоленная… Но иголка снова зашевелилась в сердце, я взял эту ириску и принялся ее жевать.

— Если твой друг не человек, — спросил я, — то кто он? Бог?

— Он не Бог. Я не знаю, кто такой Бог. Мой друг просто приходит ко мне в гости. Вот сюда, — и толстяк показал на свою голову. — Он говорит, что если я буду правильно жить, то возьмет меня в хорошее место. А если буду поступать плохо, то выгонит меня из дома в темный лес.

— Тебе это мама сказала?

— Нет, не мама, — ответил мой странный собеседник и грустно вздохнул. — Мама не верит, что он есть. А как его нет, если когда я прошу его о чем-то, то почти всегда это сбывается. Только я редко его о чем-то прошу. Вдруг он подумает, что я слишком жадный? Ты как думаешь, Друг может обидеться, если я буду просить его чаще?