Да и культуролог скажет, что уже сам круг арены символизирует вечность и божественную гармонию. А фрейдист увидит в действиях дрессировщика, засовывающего голову в пасть льва, то ли вытеснение страха кастрации (и мальчик на трибуне инстинктивно прикрывается ладошкой), то ли мужскую отвагу при овладении зубастым лоном. И уж совсем понятно, что делает артистка, вращая бедрами, чтоб не упал хула-хуп: один, потом еще один и еще, ей все мало; и что символизирует повисшая под куполом на тонкой нитке хрупкая гимнастка: «она по проволоке ходила»; и что показывают лихие джигиты-осетины, объезжающие норовистых жарко пахнущих лошадей, выделывая на скаку на их спинах самые немыслимые штуки; и на что хочет пожаловаться, бормоча, старый клоун с красным-красным большим носом…
Сидя на бортике арены, под страшный рык и вой сивачей, доносящийся из слоновника, в облаках конского пота — только что здесь репетировали те самые джигиты, — и запаха свежих опилок мы говорим с цирковым гимнастом Виктором Федоровичем Лобзовым, впервые выступавшего здесь, под куполом этого цирка пятьдесят лет назад: «Золотой мой, знаете, ведь сегодня в цирк почти не ходят. А еще совсем недавно билет невозможно было достать». У старого гимнаста фигура юноши, узкие бедра и очень сильные руки; ему семьдесят три, до шестидесяти он работал на воздушной трапеции, его не интересует культурология, он не знает слова «постмодернизм» — а ведь пространство бульвара, где так хорошо себя чувствуют «восставшие массы», вполне постмодернистское — и добиться от него рассказов о бульваре мне не удается: «Ведь я как приду сюда утром, так до вечера и не выхожу» (он теперь репетирует с юными гимнастками).