Видимо, у Эцуко была привычка много раз повторять одно и то же. Однажды мы чуть ли не полдня играли в какую-то простую карточную игру. Щипцы для орехов оказались сломанными. И я стал учить ее колоть орехи, зажимая их дверной петлей, как мы делали это на сборах нашей школьной спортивной команды, и Эцуко с огромным увлечением занялась колкой орехов по моему способу. Сначала она сказала: достаточно будет расколоть три-четыре ореха – для печенья, но потом ей это так понравилось, что, вертясь около огромной двери в столовую, она каждый раз, расколов очередной орех, торжествующе восклицала: "Смотри! Готово! Смотри!" Заразившись ее азартом, я тоже колол орехи, приговаривая: "Ух ты, здорово!" А оцарапав по неосторожности руку до крови, шипел, грозя кулаком тяжелой дубовой двери: "Дождешься ты у меня!", и лоб мой при этом покрывался капельками пота, хотя я всегда гордился тем, что не потею. Это наша игра продолжалась до бесконечности… Собака, напуганная тем, что мы делали, беспрерывно лаяла. В тот день я так объелся орехов – даже в голове помутилось.

Постепенно я обнаглел. У меня вошло в привычку утром, после работы, сразу же отправляться к Эцуко и там, приняв душ, укладываться спать на диване в столовой. Открывая входную дверь, я испытывал странное чувство: едва освободившись от своих обязанностей сторожа, я превращался в вора; но после сна, попивая приготовленный Эцуко кофе, я обычно приговаривал, морщась: жидковат. То же самое я мог бы сказать об Эцуко. Она сидела рядом со мной на ковре, поджав ноги, и со стороны ее можно было принять за хозяйскую дочь, уже много лет живущую в этом доме. У одной из стен столовой на расстоянии двух метров друг против друга, как в купе вагона, стояли кресла, а между ними был камин – предмет особой любви Эцуко.