В топке горкой лежали черные куски стекла, напоминавшие каменный уголь, а в глубине были вделаны цветные лампочки. Стоило повернуть выключатель, и черные стекляшки начинали сверкать, будто в камине полыхало зеленовато-желтое пламя, но тепла он не излучал. И служил лишь украшением комнаты. Мы часто устраивались в креслах у камина со словами: давай сядем в поезд. Надо бы и еды прихватить, говорила Эцуко, и приносила печенье. Смотри, как хорошо видна Фудзи-сан.

С полным ртом она указывала пальцем на картину с изображением Фудзи, висевшую над каминной доской. Однако кресла стояли в двух метрах друг от друга и, чтобы быть ближе, мы в конце концов сползали с них на пол. А там, "в купе поезда", было самое удобное место в комнате; все вокруг: стол, стулья и прочая мебель – становилось темным, будто мы сидели на дне глубокого ущелья, и лишь красный свет из камина освещал профиль девушки. Лежа на ковре и чувствуя, как его ворс щекочет влажное тело, я, глядя на ее темное лицо в красных бликах, вспоминал ощущение, испытанное в тот раз, когда коснулся губами мочки ее уха. Даже мурашки по спине побежали. Может, протянуть руку, думал я. Но почему-то не решался, хотя она всегда сидела так близко, что я легко мог коснуться ее. Тем более – даже не делая этого, я все время испытывал волнение… Может быть, это была любовь? Мне казалось, Эцуко сейчас выглядит совсем иначе, чем в тот день, когда я увидел ее впервые.

В конце концов Эцуко вовлекла меня в разыгрываемый ею спектакль. И я радовался этому. Безропотно подчиняясь ее прихотям, я чувствовал, что делаю ее "своей". Она предлагала играть в прятки, и мы играли. Выходило, будто и дом, и вся мебель – наши. Укромных местечек было сколько угодно. Под кроватью, за шторой, в шкафу, в туалетной комнате, полной зеркал… Однажды я поднялся на второй этаж и спрятался в кладовке, в висевшем без дела огромном походном мешке из водоотталкивающего материала. Такое я придумал впервые.