— Правда.

— Зачем?

— Затем, чтобы не убивать французов.

— Вы никогда не убивали французов?

— Никогда. Даже во сне.

— Нужно все-таки время от времени давать себе волю, — говорил Ла Марн. — Что испытываешь, когда сбрасываешь бомбы на Фракцию?

— Эффект Кармен.

— Не понимаю.

— Спойте Кармен, тогда поймете.

Ла Марн прикладывал руку к сердцу и начинал выводить, хоть и очень фальшиво, но с чувством:

Любовь — дитя, дитя свободы, Она законов всех сильней, Меня не любишь ты, зато тебя люблю я. Так берегись любви моей!

— Вот что испытываешь, когда сбрасываешь бомбы на Францию, — говорил Ренье.

Но теперь они были у Педро и ждали карнавального шествия или чего-то еще, Бог знает чего; да они об этом совершенно и не думали, они не думали ни о чем таком и смотрели из окна кафе на толпу людей, которые несли свои лица как усталые лозунги. Английские туристы в углу жадно участвовали в карнавальных увеселениях. Но и тут тоже они оставались островитянами. Сидя кружочком в своем углу, они со смущенным видом бросались время от времени серпантином и горстями конфетти, со своего рода автоматизмом, в котором не было и следа удовольствия и непосредственности. За их столиком — в белой фуражке и со значком на отвороте — сидел гид, не уделяя им ни малейшего внимания, с полным безразличием профессионала, привыкшего к страданиям других. Ренье подумал о целых жизнях добровольного внутреннего заточения, которые потребовались для того, чтобы дойти до такой степени фригидности. А между тем он видел, как они, в своих белых свитерах и с шарфами на шеях, уходили на рассвете на свидания, туда, где действительно требовалось умение отдаваться полностью, видел, как порой их самолеты вспыхивали в небе рядом с ним, как мгновенные солнца, — и это было еще одним проявлением любви и способом ухаживания.