По воскресеньям Марио обедал в семье, и матушка Селеста выражала ему свою благодарность, но не улыбками, а тем, что давала на десерт самый лакомый кусочек и наливала очень горячий кофе. Сплетни наконец утихли; по крайней мере, в присутствии Марио о Делии не говорили. Кто знает, может быть, возымело действие то, что он надавал пощечин Камилетти-младшему, или припадки бешенства, случавшиеся с Марио всякий раз, когда матушка Селеста ругала Делию. Как бы там ни было, он решил, что домашние изменили свое мнение о Делии, поверили в ее невиновность и даже прониклись к ней уважением. Так что и супруги Маньяра не расспрашивали Марио о его доме, и родные юноши, собравшись по воскресеньям за обеденным столом, обходили Делию в разговорах стороной. И Марио начала казаться возможной такая жизнь на два дома, разделенных всего четырьмя кварталами, начало казаться, что можно и нужно перекинуть мостик от улицы Ривадавиа к улице Кастро Баррос. Он даже надеялся на дальнейшее сближение этих двух домов и семей и был глух к непонятному звуку шагов, в которых подчас, когда он оставался один, ему чудилось что-то темное и глубоко чуждое.
У Маньяра никогда не бывало гостей. Столь полное отсутствие родственников и друзей немного удивляло Марио. Ему не приходилось как-то по-особому звонить в дверь, все и так знали, что это он. В декабре, когда никак не спадал влажный, липко-сладкий зной, Делия приготовила крепкий апельсиновый ликер, и они с удовольствием выпили его вечером во время грозы. Супруги Маньяра не пожелали даже пригубить, уверяя, что им станет плохо. Делия не обиделась, но прямо-таки переменилась в лице, глядя, как Марио с видом знатока подносит к губам лиловую, похожую на наперсток рюмку, в которой светилась бурая пахучая жидкость.