— А кто сказал, что боится? Кто сказал? Я сказал?! — воскликнул мяч. — Это вот кто сказал! — ткнул он рукой в щучьелицого.
— Вот только не надо тыкать! — ответно воскликнул щучьелицый. — Привычка прятаться за чужие спины! Пора бы оставить такую привычку. Не те времена!
— Ах, господа, полно вам, нашли о чем препираться! — снова вмешалась хозяйка квартиры. — Даже если они еще на что-то способны, — это не имеет значения. Время дает нам шанс, и мы не имеем права упустить его! Мы не для того здесь собрались, чтобы обсуждать вопрос о степени опасности. Мы здесь для того, чтобы выработать устав и наметить программу действий. Программу действий, господа, программу действий!
И это невероятное обращение хозяйки квартиры — «господа», — и ее вольное обращение с такими словами, как «дрочить», и сам этот сбор в ее квартире, разговор об учреждении демократической партии, которая бы стала оппозицией партии коммунистической, — все было так невероятно, ошеломляюще, фантастично — у Рада морозно жгло темя и ломило от возбуждения зубы.
Он не был знаком ни с хозяйкой квартиры, ни с дискутирующими щучьелицым и человеком-мячом; вообще ни с кем из этих трех десятков людей, набившихся в единственную комнату квартиры истинно, как сельдь в бочку, не был знаком, — кроме того своего сокурсника, который привел его сюда. Стояли сегодня в факультетском коридоре, случайно сойдясь у доски расписаний, слово о том, слово о сем, вдруг почему-то попались на язык кооператоры, которых сначала благословили на жизнь, а потом стали давить, Рад, посмеиваясь, выдал анекдот о секретаре обкома и его бывшем подчиненном, подавшемся в кооператоры ковать деньгу, анекдот был довольно злой, секретарь обкома в нем представал долдон долдоном, и сокурсник, заходясь над анекдотом от хохота, неожиданно предложил: хочешь, пойдем вечером в одно место? А куда, а что там, а зачем, заспрашивал Рад.